Зет и Амфион
КалликлВедь, как я только что говорил, этому человеку, будь он даже очень одарён от природы, суждено стать немужественным, сторонясь середины города и площадей, где, по словам поэта, мужи становятся славными, и, забившись подальше, провести остаток жизни, перешёптываясь в углу с тремя или четырьмя юнцами, и никогда не произнести ничего свободного, великого и дельного. А я, Сократ, отношусь к тебе вполне дружески; вот я, похоже, и испытываю сейчас то же, что испытывал к Амфиону Зет у Еврипида, которого я уже упоминал.
Ведь и мне приходит на ум сказать тебе нечто подобное тому, что он говорил брату: «Ты пренебрегаешь, Сократ, тем, о чём тебе следует заботиться, и природу души, столь благородную, искажаешь каким-то мальчишеским обличьем; ты ни в судебных совещаниях не внесёшь верного слова, ни правдоподобного и убедительного не уловишь, ни ради другого не замыслишь молодецкого замысла». А ведь, дорогой Сократ, — и ничуть на меня не сердись: я скажу это из доброжелательства к тебе, — разве не кажется тебе постыдным быть в таком положении, в каком, думаю, находитесь ты и прочие, кто всё дальше и дальше забирается в философию? Ведь сейчас, если бы кто-нибудь схватил тебя или любого другого из таких, как ты, и повёл в тюрьму, утверждая, что ты творишь несправедливость, хотя ты не творишь никакой несправедливости, — ты знаешь, что не знал бы, как быть: нет, у тебя закружилась бы голова, и ты стоял бы разинув рот, не зная, что сказать, а явившись в суд, где тебе достался бы обвинитель совсем ничтожный и негодный, ты бы умер, если бы он захотел потребовать для тебя смерти.